РУБРИКА:  ПРОЕКТ "ИНЫЕ"

МНОГООБРАЗИЕ ДИАЛОГА ИСКУССТВА И РЕАБИЛИТАЦИИ

 

МНОГООБРАЗИЕ ДИАЛОГА ИСКУССТВА И РЕАБИЛИТАЦИИ

 

 Гаврилов В.В. (Ярославль)

 

Ссылка для цитирования размещена в конце публикации.

 

«Безумие» является непременным атрибутом истории человечества и культуры, где искусство, философия, мистика – основные сферы его самоутверждения. Естественно, к «безумию» и «безумцам» в различные периоды складывалось неоднозначное отношение.

Первобытные творцы наскальных рисунков реализовывали самые разнообразные потребности, возможно и психопатологические. Окаянство «безумия» позволяло искренне испытать удовольствие Творца и иллюзию всемогущества. Магические ритуалы, под влиянием мескалина, санкционировали медитативный диалог с богами, обогащали воображение. Брутальное экспериментаторство породило прообразы пра-культуры: художественной и арт-терапевтической практики.

В древней Греции был сделан первый шаг научного осознания «безумия». Гиппократом (460–377 гг. до н.э.) представлены трактовки психосоматических отношений, описания эпилепсии и меланхолии. Но в целом, «одержимость» длительно сохраняла печать неразгаданной таинственности. Фантастические миры древних мифов и сказок (А. Кемпинский, 1998), медиумические способности и гадания оракулов (П. Карпов, 1922) в определенной мере, возникали из переживаний больных. Аргументируемые диалогами Платона («Федр», 427-347 гг. до н.э.) и неоднозначным толкованием слов “mania», “patos” родились мифы о «божественном» родстве творчества и «безумия»; об аполлонической и дионисийской духовных тенденциях. Последняя и является воплощением таинственного, интуитивного, спонтанного, бессознательного, необузданного – т.е. брутального.

 В средневековье «безумие» уже воспринималось скорее – наказанием или моральным пороком, недостойным нормативной культуры и подлежало осуждению. Здесь и далее приходиться ссылаться на труды Ю.Каннабиха (1929) и М.Фуко (1961). Складываются «ритуалы исключения из сообщества»: «повредившихся в уме» («неразумных») выгоняли из городов, затем «запирали» в исправительные работные дома или полу-тюремные приюты. Создавались и специализированные учреждения: лондонский Бедлам, парижский Сальпетриер. При возросшем влиянии религии и возрождении демонологические представления, всё же активнее шёл процесс создания изоляторов для «одержимых дьяволом, нечистой силой». Фанатизм инквизиции порождал массовые процессы «сожжения ведьм», в т.ч. и больных с религиозными переживаниями. «Укрощая» «безумие», люди уничтожали безумцев.

На Руси – же представлялось, что «неразумные» – «богом наказанные», обладают ниспосланным свыше наставлением, пророчеством, что порождало уважение. Реже, в «безумии» усматривали кару (вина, удар судьбы) и способность «накликать беду», принести порчу. Сжигание на кострах беспокойных больных было крайне редким явлением, славянская культура преподнесла примеры относительно мягкого, участливого отношения к «помешанным». С IX–Х вв. при монастырях Киевской Руси для слабоумных (странных и убогих) и нищих открывались службы призрения – «странноприёмницы» (Ю.Александровский,1985) вероятно также принадлежавших к сфере «правопорядка», чем медицине (М.Фуко,1961).

Издавна известно благотворное воздействие «глупости» на постижение высшей истины подтверждалось образами архетипических персонажей: клоун, шутник, ловкач-плут и простак – «валяющий дурака». Носители «безумной мудрости» (В. Нискер, 2000) проявлялись в каждую эпоху, подставляя под сомнения общепринятые убеждения и предлагали собственную, иную интерпретацию реальности и шкалу ценностей. Русский фольклор породил христианско-языческий образ «Иванушки-дурачка», достигающего успехов именно благодаря своей самой непритворной глупости. Однако, если со времен Римской империи, Запад скорее снисходительно потешался над безумцами, а «глупость мира сего» осознавалось метафорически, условно, то в России эти понятия воспринимались более буквально. Отказ от собственного разума для «славы Божией» практиковался в христианстве, руководствуясь рекомендациями апостола Павла: «Мы безумны Христа ради…». Лишь в Московском государстве с ХI–ХII вв. прививается из Византии и пышно расцветает особый, чуждый Западу, тип мирянской святости – юродство (кстати, юродивый созвучно с «уродом» – ущербным, больным). Парадоксальность подвига Христа ради юродивых заключалась в дерзкой апелляции к «глупости». Они регулярно покушались на общественную мораль, совершали предосудительные (антиобщественные) «непотребства»: бесстыдно нагие творили непристойности, кощунствовали, богохульствовали – неутомимо провоцируя к себе негативные эмоции. Одновременно, изнурявшие себя постами, аскеты неистово молились о душах заблудших, призывая к покаянию (И. Ковалевский, 1902). Экстравагантное сознательно «отклоняющееся» поведение блаженного, напоминающее и библейского пророка и греческого киника, вызывало и почтение. Нередко «похабные» и пророческие слова юродивых приравнивались к «гласу святых» и многих из них канонизировало православие. С одной стороны, их эпатажность была сакрализована, с другой – далеко не всякий поступок являлся отражением Божьей воли (С. Иванов, 1992). Особой известностью пользовался Василий Блаженный (1469–1550), предвосхитивший страшный пожар Москвы 1547 г. Царь Иван Грозный, чья политика и подвергалась критике юродивого, участвовал в его погребении возле московского храма Покрова, который с тех пор стал более известен, как храм Василия Блаженного. На лицо явления «мудрого безумия», смешивающего поведение «глупости», как светского феномена культуры и поведения «не от мира сего», свойственного «посвящённым» в Божественные тайны. Сложно сегодня определит их статус. Кто они: святые – истинные Божьи избранники, просто обманщики либо сумасшедшие.

Рождаются легенды спонтанной арт-терапии. Одна из них: написание иконы «Образ Пречистые Богородицы Прибавление Ума» – возвращает рассудок «сошедшему с ума» благочестивому иконописцу, неоднократно молившемуся Пресвятой Деве о возвращении разума и запечатлевшему её кратковременное видения (XVII в.). Первообраз – скульптура и икона Лоретской Богоматери из Италия, ХI в., однако сюжет, переделанный на «московский манер» наибольшее духовное истолкование и распространение получает именно в России. Неудивительно, что и в Италии традиционное изображение иконы называется «Богоматерь Лоретская – русская икона XVIII в. «Икона Пресвятой Матери божьей (Пречистой Девы Марии) – Ключ мудрости». Ранее к чудотворным Богородичным аналогичным иконам: «Прибавление ума», «Подательница ума», «Ключ разумения» стекались душевнобольные и родители, замечавшие у детей скудоумие, многие из которых по своей вере получали возвращение разума (исцеление) или прибавление мудрости (А. Титов, 1909; Е. Лукьянов, А. Трофимов, 2001).

С XVII в. в заброшенных монастырях создаются первые – «дома для безумных» (Д. Федотов, 1957). В эпоху Возрождения начался процесс «освобождения из-под теологической опеки» и от репрессивных мер в отношении больных, накапливания знаний по «психиатерии» – «психиатрике», так именовалась данная медицинская практика (Л. Хохлов, Е. Григорьева, 2003). В России по указу императора-реформатора Петра I в конце XVII в. «помешанных» определяют в специальные учреждения при заброшенных монастырях или строят доллгаузы – госпиталя для «умалишенных». Одна из первых психиатрических лечебниц в стране открыта в 1779 г. в моём родном Ярославле. Характерно, что эти службы сразу же возглавлялись докторами. Во время Великой французской революции Филипп Пинель в 1792 г. впервые расковал цепи с 49 больных, что, по выражению д-ра Н. Баженова, способствовало «возведению сумасшедшего в ранг больного». В дальнейшем подобная практика прививается и в Московской больнице. Высвобождение «плоти»  способствует независимости «души» и  «духа», закладывает основы реабилитационного процесса. С конца XVIII в. принципы гуманизма постепенно устраняют насилие и глумление, призрение сменяется системой патернализма и лечения.

Эпоха романтизма вновь оживляет миф о «сумасбродности гения», поддержанный А. Шопенгауром (1801) о близости истинно художественной натуры к сумасшествию. Романтическое либо ироническое отношение к этой проблематике сменяются утверждениями Ч. Ломброзо (1882), претендующими на диагноз. Талантливый художник разделяет немилость сумасшедшего, как когда-то «безумный» разделял благосклонность гения (М. Режа, 1907). Однако творчество не неизбежно «побочный продукт» патологии, оно выступает и в роли её альтернативы. В 1847 г. д-р П. Малиновский кроме «гигиенической» и «аптекарской» помощи рекомендует терапию «посредством впечатлений» и увлеченность занятием творчеством («чем бы дитя не тешилось…») воспринимается не «забавой», а целительным предписанием. Эстетика экспрессии душевнобольных в диагностических целях заинтересовывает французских психиатров (А. Тардье, 1872; М. Симон, 1876). Отечественным психиатром Виктором Кандинским (кузеном великого художника) при переосмыслении собственных обманов восприятия в 1880-1885 гг. описывается «синдром психического автоматизма» – внешнего воздействия, влияния, наведения. Эти выводы дают некую разгадку в понимании процессов творчества спиритов, медиумов.

Во второй половине XIX в. сблизившись с общей медициной, завершается формирование клинической психиатрии, как самостоятельной дисциплины и «безумие», ранее расцениваемое «извращением», считается болезнью (М. Тевоз, 1995). Термины «безумие», «помешательство», «сумасшествие» начинают растворяться в растущем психиатрическом лексиконе, оставляя за собой лишь некое обобщающее определение собственно психоза или – синонимом шизофрении, термина введенного в 1911 г. Е. Блейлером. В начале ХХ века в европейских клиниках углубляется исследование творчества душевнобольных в связи с анализом шизофрении. «Болезненность» искусства, как и воплощение в нём страдания, а также изживание его посредством творчества – становятся предметом научного интереса. В 1907 г. М. Режа (псевдоним французского психиатра – П. Мондье) выпускает труд «Искусство сумасшедших» где столь высоко определяет статус изучаемого. В 1909 г. в Лондоне и в 1914 г. в Москве, в рамках Международного медицинского конгресса, проходят выставки произведений больных. И в России формируется интерес к маргинальным явлениям, выходящим за рамки нормы. С 1911 г. московский д-р Павел Карпов начинает коллекционировать и изучать творчество душевнобольных. В начале 20-х годов в Российской Академии художественных наук под руководством П. Карпова и В. Кандинского ведутся целенаправленные исследования маргинального: художественный примитив, в т.ч. культура народов российского Севера, творчество детей и людей «с неуравновешенной психикой». Одновременно издаются классические монографии В. Моргентхаллера (Швейцария, 1921) и Х. Принсхорна (Германия, 1922) об эстетике психопатологической экспрессии. Публикуются, увы, незаслуженно обойденные вниманием, аргументированные труды П. Карпова – «Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники» (1926) и «Творчество заключенных» (1929). Европейские психиатры независимо друг от друга высказывают схожее: болезни могут «вскрывать родники творческого процесса», «оплодотворять» художника «новыми ценностями» (П. Карпов). Х. Принсхорн и П. Карпов отмечают формальное сходство изучаемого и корректно проводят сопоставления с новаторским искусством художников: «авангардистов» и «беспредметников». Отечественные психиатры развивают «жанр» патографии. В конце Х1Х в. появляется первые публикации Я. Чистовича и П. Ковалевского о царе Иване Грозном. В 1900 г. д-р П. Ковалевский в статье «Психиатрические эскизы из истории», пессимистически утверждает, что психические аномалии являются показателем вырождения культуры в результате эволюции и накопления «отрицательной» наследственности, т.е. своеобразной платой за развитие цивилизации. В 1903 г. выходит монография д-ра Н. Баженова «Больные писатели и патологическое творчество». В 1913 г. д-р П. Вавулин в книге «Безумие, его смысл и ценность» предупреждает об опасности повальной патологизации истории, культуры и увлечения расширения компетентности психиатрии. Кульминацией данного направления являются 1925-30 гг., когда д-р. Г. Сегалин выпускает 5 томов единственного в мире журнала патографии – «Клинический архив гениальности и одаренности», мечтая создать науку «эвропатологиюингениалогию».

З. Фрейд уделял больше внимания писателям (В. Шекспир, Гёте, Ф. Достоевский, Э.Т. Гофман). В истоках вдохновения художников – гениев: Л. да Винчи (1910) и Микеланджело (1913), божественное вмешательство заменяется инстинктивным, творчество отграничивается как от грубой патологии, так и от психического здоровья, представляясь вариантом невроза адаптации. Психоанализ предполагает, что сексуальная фрустрация является катализатором художественного таланта; творчество компенсирует страдания, конфликты, разочарованья («Психоанализ художника и его творчество», Н. Дракулидис, 1952). К. Юнг (1913) и его пациенты уже занимаются рисованием, рассматривая его как потребность, сродни инстинкту самоутверждения. Психоанализ из оригинального медицинского подхода интегрируется в культурологический. В России психоанализ был достаточно распространен до конца 20-х годов и в последующем «заменён» психофизиологическим направлением высшей нервной деятельности академика Иваном Павловым (1849-1936).

Стремлению психиатров к научной корректности отдельные представители модернизма противопоставляли искреннее восхищение от примитива «дикарей», детей, спиритов – медиумов, душевнобольных. В 20-30 гг. прежде всего сюрреалисты использовали экспрессию больных как образец, провозглашали первенство всего иррационального, в т.ч. и психопатологического, как источника творчества. «Безумцами» достигшими «идеальной свободы» самовыражения восторгался А. Бретон, экспериментирующий техникой психоанализа: групповые занятия «бессознательным» и «автоматическим» рисованием не с целью излечения, а стремясь уничтожить грань между искусством и психозом. В 1910 г. в Германии по инициативе В. Кандинского организуется объединение художников «Голубой всадник» («Blaue Reiter»), где возможно впервые выставляются 4 произведения пациентов психобольниц. «Очарованность психозом, его абсурдный и сюрреалистический характер проявились в творчестве многих представителей искусства, как писателей, так и художников» (А. Кемпинский, 1998). Творческие личности, подобно С. Дали (1930) охотно клеймили себя «безумием» описывая «параноико-критический метод». Фашистский «порядок», наоборот, определил художественному примитиву низшее место на шкале культурных ценностей, сопоставив его с «вырожденческими, дегенеративными» «извращениями» душевнобольных (Р. Буксбаум, 1997).

Диалоговость творчества прежде всего была подмечена экзистенциалистами (К. Ясперс,1913-23 гг.), усматривающем в нём потребность самореализации, поиск нового уникального опыта. Именно диалоговость, даже в ситуации болезни, позволяет развивать терапевтические, а в дальнейшем и реабилитационные практики. Идеализируемые возможности спонтанного творчества, как бессознательного самолечения, подтолкнули к возникновению арт-терапии (Англия, А. Хилл, 1945). В России терапия, с опорой на ресурсы творчества, занимает важное место в системе лечебно-трудовых мастерских (терапия занятостью).

Лишь во второй половине ХХ века началась реабилитация маргинальной культуры как художественного феномена. В 1950 г. в Париже организуются первый Всемирный конгресс по психиатрии и масштабная выставка. Психиатры, исследуя «нестандартность» безумия, вновь первыми определяют психопатологической экспрессии заслуженное место в художественном пространстве. Известнейшие врачи, именами которых гордится современная культура (К. Виар, Р. Вольма, Р. Лемке, Л. Навратил, В. Андреоли, Д. Макгрегор и многие другие) выпускают ряд интереснейших монографий, подтверждающих мнение искусствоведов: «деструктивная сила психоза может…привести к результатам конструктивного творчества» (Р. Арнхейм, 1988). Практически в любом человеке заложена потенция творчества, нередко заблокированная. «Безумие» не создаёт таланта, но на некотором этапе оно начнет раскрывать, увеличивать и драматизировать творческие силы, усилить восприимчивость ранее скрытых способностей. Свойственная некоторым больным отрешённость от окружающего, потеря критической оценки может обуславливать «необузданную» смелость в творчестве, придать ему новое выражение (Ю. Александровский, 1985; А. Кемпинский, 1998). Неожиданно оригинальные, востребованные результаты могут проявиться, прежде всего, в творчестве непрофессионалов, дилетантов в искусстве, ранее не помышлявших о рисовании. Однако в дальнейшем, «благодаря» болезни, творчество, как и другие личностные ресурсы и мастерство художника все же распадаются, размываются и «блекнут» (Ю. Александровский, 1968, 1985). Близость интуитивных состояний вдохновения и болезненных проявлений подчеркивается схожим описанием: одержимость, возбуждение, исступление, озарение, откровение. Поэтому, «не гений близок к безумцу, а отдельные состояния творческого экстаза…близки к психопатологическим» (Р. Хайкин, 1992). В середине ХХ в. эра психофармакологии одновременно «попритушила» не только безумие, но и творческие способности. Побочные явления фармакологии породили «умственную… анестезию» и способствовали нивелировке уникальное творчество (М. Тевоз, 1995). В противовес этому эксперименты психоделического искусства, открывшие «чарующую странность» мира безумия (М. Тевоз, 1995) и антипсихиатрические настроения способствовали легализации девиаций – смешивали грани «нормы» в культуре постмодернизма.

Новейшей истории психиатрии знакома проблема стигматизации, которая в той или иной мере затрагивает и лексикон культуры. «Стигма» обозначает выделение обществом, «клеймение» субъектов из-за их психических отклонений (А. Финзен, 2001). В основе лежат страх перед «безумием», отожествляемым со злом, предрассудки и защитное дистанцирование от «чужого» и «чуждого». Стигма и сегодня, при «плохой репутации» шизофрении (С. Сонтаг, 1978), превращается во вторую болезнь, которая метит и творчество пациента. Последствия «ярлыка» стигмы: социальная дискриминация, враждебность, отчуждение. В рамках современной гуманистически ориентированной психиатрии, объект внимания переносится с психопатологии на психическое здоровье, определению «безумия» подыскивается более деликатный аналог – «психиатрический опыт» (К. Дёрнер, У. Плог, 1996). Формулировка «безумие», чаще превращается в эмоционально насыщенную, многозначительную метафору без медицинского контекста, акцентируя лишь новизну, грандиозность «безумства храбрых» (Н. Гончаренко, 1999). Национальные и международные классификации психопатологии, созвучные с тенденциями дестигматизации, с нозологических подходов («болезнь», «заболевание»), сегодня оперируют терминами: психические и поведенческие «расстройства» (ICD-Х, 1989). В искусстве, взамен устаревшего «психопатологического» или «шизофренического искусства» используется термин «Ар-брют» (Ж. Дюбюффе, 1949) или англоязычным аналог, ставший в дальнейшем ещё более ёмким определением – «искусство аутсайдеров»-outsider art (Р. Кардинал, 1972). Аутсайдерство обозначает позицию «поту сторону» от социо-культурных традиций и, возможно, психического здоровья. Нам представляется, что кроме интимно связанного с «безумием» ар–брют, аутсайдерское объединяет и различные формы маргинальной, своеобразной парапсихопатологической экспрессии. Последнее выступает как связующее звено между академическим «ар–культюрэль» и нетрадиционным формами самовыражения. Работы, подобные категории «новый вымысел» (Neuve Invention), «наивное искусство», художественные образцы спонтанной арт – терапевтической экспрессии – возникают уже не «благодаря», а «вопреки-» и «вне-» безумия. «Порочная связь» с унизительными ярлыками болезни прерывается. Введение данных терминов не столько обособляет, сколько делает «аутсайдер арт» равноправным по отношению к существующим категориям культуры. Некоторые исследователи охотнее используют еще более «нейтральное» определение – современное народное искусство (contemporary folk art). Психиатры, не всегда имея возможность узнать мнение арт-экспертов, традиционно используют термин «психопатологическая экспрессия», который и сегодня может быть достаточно уязвим для критики. П. Карпов и Ж. Дюбюффе, подметили, что механизм творчества идентичен, как у больных, так и больших. Спонтанное творческое самовыражения является продукцией позитивных «здоровых» созидательных тенденций, «результат самореализаци» (Р. Мэй, 2001), желанием вырваться из одиночества аутистических переживаний и вступить в диалог (А. Кемпинский, 1998). Спонтанное творчество это своего рода и аутотерапевтический акт, поэтому возможно целесообразнее использовать термин «арт-терапевтическая экспрессия», эстетически значимые образцы которого, могут быть включены в пространство поле аутсайдер–арт. Определённую беспристрастность в суждениях должно высказать и наше «Международное общество психопатологии экспрессии» (1959).

Взаимообусловленность безумия и творчества позволили заподозрить и другие чрезвычайно интимные связи между психопатологией и цивилизацией. Классические «образы» безумия в течение времени видоизменяются под влиянием различных факторов. Это так называемый социогенный патоморфоз. Д-р Ф.Е. Рыбаков (1914) писал, что культура «наложила совершенно новую печать» и на душевные болезни: если «мания колдовства» была характерна для XVIв., «бесноватость была … болезнью XVII в.», то «бред изобретения» и «бред преследования» «являются болезнями … – ХХ столетия». В России в конце столетия динамизм современной жизни предложил своеобразные эпидемии почитателей «паранормальных явлений»: на смену медиумам, спиритам, колдунам пришли т.н. «экстрасенсы, контактеры, новые святые, агрегоры, жителей сети Интернета» – вновь с мифологическим содержанием переживаний, но в новой технологической оболочке (В.П. Самохвалов, 1998). Отголоски цивилизации несомненно откладывает отпечаток на безумие. К примеру, Художник-медиум Екатерина, под влиянием внутреннего голоса Отца небесного  Асроода шесть лет не выходившая из дома, ожидая его прилёта на летающей тарелке, и рисующая его пророчества (пожелания) землянам, всё же считает, что если и  есть Бог в космосе, то он является красным, т.е. коммунистом.неграмотный глухонемой известнейший художник А. Лобанов, проведший в психиатрической больнице под Ярославлем более полувека, нередко рисовал иконоподобные портреты вождей Советской действительности и украшал их символами……

В России, о чём говорилось выше, издавна отмечался интерес к явлениям культуры, выходящим за рамки нормы. Однако, далее в исследовании творческих процессов «психиатрического опыта», после работ П. Карпова, последовала полувековая пауза. В СССР с его традиционно биоцентрически ориентированной психиатрией, «фрейдофобией» и «модой» на стигматизацию диссидентов – творчество, отмеченное печатью безумия, обозначалось лишь около медицинскими терминами: «патологическое художество», «изобразительный язык душевнобольных». Изучением психопатологической экспрессии, преимущественно представляющейся стенограммой болезни, занимались исключительно психиатры (Э. Вачнадзе, 1972; С. Болдырева, 1974; Э. Бабаян и др. 1982; Р. Хайкин, 1992 и др.). Арт-эксперты, придерживающиеся официальных границ «искусства», игнорировали творчество больных, как не имеющее художественной ценности. Культурная политика не допускала претензий непрофессионалов, исключая фольклор, на художественную значимость. Наивное искусство и авангард, находились в позиции «маргинального» или «андеграунда», и лишь оттепель 60-х годов позволила им «претендовать» на официальный статус. Стали публиковаться патографии об известных художниках: В. Ван Гоге, М. Врубеле, М. Чюрлёнисе, Ф. Гойе. Деонтология сдерживала интерес к судьбам современников, страх стигматизации заставляла лишь анонимно представлять их творчество. Художественная литература впервые подала пример, описав «Гения Вселенной» – художника С. Калмыкова (кстати, ранее практически так же величал себя и поэт В. Хлебников) в романе «Факультет ненужных вещей» Ю. Домбровского, 1975 (R. Gayraud, 2000). В советский период психиатр в той или иной мере привлекается к проблеме инакомыслия (В.П. Самохвалов, 1998). В 1977 г. на IV-м Всемирном конгрессе WPA в Гонолулу отечественная психиатрия была исключена из Ассоциации и лишь в 1989 г. на IX-м аналогичном конгрессе, вновь принята в WPA. Беда отечественной психиатрии состояла не в столь преувеличенных злоупотреблениях, «сколько в полном отрицании их прежним руководством» Советской психиатрии (М. Кабанов, 2000). Патерналистская этика психиатрии практически не обсуждала вопрос о сотрудничестве, интеграция «иного» в социум представляется лишь аспектом призрения. Редкие выставки творчества пациентов, акцентировали авторское «безумие», что вызывало реакции сенсационности или «снисхождения» (С. Гурвиц, 1992). Постепенно при кафедрах психиатрии медицинских вузов, в том числе и с 1987 г. в Ярославле, начинают создаваться коллекции творчества душевнобольных. Исследователи эстетики, исходя из существующих правил, в то время довольствовались лишь изучением художников, открыто и демонстративно описывающих свой психиатрический и художественный «опыт» (АВАРРА, М. Коростелёв, С. Шмелёв, Георгий «У»…). С середины 1990-х годов внимательно изучаются – «перевариваются» (К. Богемская, 2001) два наиболее заметных отечественных собрания психопатологической экспрессии, которые при участии арт-экспертов сопоставляются с зарубежными аналогами и трансформируются в художественные. В Москве организуется Музей творчества аутсайдеров (1996), а в Ярославле формируется коллекция искусства аутсайдеров «ИНЫЕ», начавшая свою самостоятельную биографию за пределами клиники с 1997 г.. Тематика психопатологической экспрессии и аутсайдер-арт, в рамках маргинального, последовательно обсуждается на конференциях, и публикуется в сборниках кафедры эстетики философского факультета МГУ им. М. Ломоносова (А. Мигунов, 1999, 2001, 2003). Нами уже проведены более 30 выставок психопатологической экспрессии, аутсайдер-арт в стране и за рубежом (особенно во Франции), многочисленные междисциплинарные конференции по вопросам культуры и искусства аутсайдеров, в т.ч. и совместно с СИПЭ. Искусство аутсайдеров, утратив статус «сенсационности» и «дикости» получает художественный статус, как один из образцов искусства примитива и становится равнозначным в едином пространстве эпохи постмодернизма (Д. Маклэган, 1991; К. Богемская, 1997, 2001; А. Мигунов, 1999).

 С 70-х годов в России клиническая психотерапия постепенно стала использовать в диагностике и психоаналитически ориентированные графические проективные тесты; накопила богатую практику и с 90-х годов стала самостоятельной арт-терапия (в России с её больными, отличающимися психастерическим радикалом, арт-терапия более адекватна для пациента, чем когнитивная психотерапия на Западе) ныне имеющая свой журнал «Исцеляющее искусство» («The Healing Art») и «Арт-терапевтическую ассоциацию» под руководством д-ра А. Копытина. Все это косвенно формирует интерес к психопатологическому творчеству. С 80-х годов в стране традиционные «медицинские» подходы дополняются «социальной» моделью психиатрической службы. Психиатрия эволюционирует от биологических подходов к психологическим и психосоциальным на усиление внебольничных психотерапевтических и психосоциальных форм помощи, партнерскому стилю взаимодействия с пациентами, ориентируется на поддержку сообщества и другие инициативы, в том числе и с опорой на ресурсы творчества.

Подобная пилотажная модель, предложенная нами, называется арт-проект «ИНЫЕ». «Иной» – емкий термин, вызывающий ассоциации с латинским «alienus», созвучен с «иноком» – старославянским названием православных монахов  и с «инакомыслящим». В нашей практике постепенно клинические, феноменологические подходы дополнились социокультурологическими, философскими, искусствоведческими… Проект «ИНЫЕ» включает в себя серию выставок, анонсируемых как акции «без белых халатов», и арт-терапевтические «экскурсии» для зрителей. Кроме этого: социологические опросы, междисциплинарные симпозиумы, семинары; формирование групп взаимопомощи больных, их родственников, создание при клинике клуба-студии «Изотерра» (1999) и другие формы психосоциальной поддержки с привлечением: волонтеров – студентов, общественных организаций и учреждений культуры. В этом случае мы отчётливо наблюдали взаимоусиливающийся эффект «вовлечённости» всех участников в атмосферу некого социотерапевтического сообщества. Активная позиция организаторов проекта в отношении СМИ направлена на дезактуализацию эффекта стигматизации. Выставки аутсайдерского искусства – это диалоги, разрушающие стереотипы восприятия, стимулирующие творчество, настраивающие на широкий спектр переживания, критического размышления об автономной жизненной позиции и творчестве аутсайдеров. Используя партнерский тип взаимодействия с душевно- и духовноИными, мы расширяем представления о необычном, ранее подвергавшемся пренебрежению, интегрируем в культуру "иное" творчество, предлагая рассматривать аутсайдер-арт как актуальное явление. Тем самым у населения формируется «толерантный» менталитет на более широкий «диапазон восприятия» и взаимодействия современников с «иными» и их творчеством. Преодолевая «отрицательный» образ душевнобольного, мы разрушаем стереотипы восприятия, подводим окружающих к признанию права иного–меньшинства на их экзистенциально-насыщенные сценарии независимой жизни. В 2001 году, имеющийся опыт и рекомендации, полученные в ходе Российско-Канадской учебной программы "Общественная реабилитация в психиатрии" (при Московском НИИ психиатрии МЗ РФ), привели к выстраиванию целевой программы психосоциальной реабилитации с опорой на ресурсы творчества. В рамках созданного регионального отделения Общероссийской общественной организации инвалидов "Новые возможности" расширились и внедрены новые формы психиатрической помощи. Кроме клубно-досуговой практики используются приемы арт-, семейной психотерапии, консалтинго-треннинговые, образовательные и другие формы психосоциальной поддержки; стали организовываться и благотворительные выставки. Подобная практика позволяет поддержать более высокие уровни самореализации и качества жизни группе творчески одаренных пациентов, интегрировать их художественную экспрессию в социокультурное пространство. Сегодня арт-проект "ИНЫЕ" – это лечебно-реабилитационная программа внедиспансерной психосоциальной помощи, объединяющая конкретные формы социальной работы в период от этапа создания до – экспонирования творчества художников, "имеющих психиатрический опыт". Эта практика, по нашему мнению, дополняет традиционные "медицинские" подходы современной «социальной» моделью психиатрической службы. Надеемся, что естественным итогом развития Арт-проекта/коллекции "ИНЫЕ" станет создание в Ярославле первого в провинции научно-исследовательского центра-музея "ИНЫЕ". Там могут развиваться и дополнять друг друга два относительно самостоятельных направления: психосоциальное («Проект») и художественное («Коллекция»).

 

Ссылка для цитирования

Гаврилов В.В. Многообразие диалога искусства и реабилитации. [Электронный ресурс] // Прикладная психология и психоанализ: электрон. науч. журн. 2009. N 1-2. URL: http:// ppip.su (дата обращения: чч.мм.гггг).

Все элементы описания необходимы и соответствуют ГОСТР 7.0.5-2008 "Библиографическая ссылка" (введен в действие 01.01.2009). Дата обращения [в формате число-месяц-год = чч.мм.гггг] – дата, когда вы обращались к документу и он был доступен.

 

 

Пишите на адрес info@medpsy.ru "Клиническая и медицинская психология: исследования, обучение, практика"
ISSN 2309−3943
Федеральная служба по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций
свидетельство о регистрации СМИ Эл № ФС77-52954 от 01 марта 2013 г.
Разработка: Г. Урываев, 2008 г.
  При использовании оригинальных материалов сайта — © — ссылка обязательна.  

Яндекс цитирования Get Adobe Flash player